Зачем я топчу зелёную траву на лужайке у дома? Почему нервничаю из-за плохой погоды или из-за потеряной десятки? Почему боюсь смерти, но не меньше того... боюсь жизни? Что делать, как жить и на что надеяться? И надеяться ли? Вопросы старые, как мир.

О времени...
Вот старик. Почти голый. Он сидит на сваленном ветром дереве. На его ногах сандали. Тело едва прикрыто куском холста. В его руках сухая ветка и он ковыряет ею серый песок. Над его головой чёрное небо. Золотые точки звёзд словно гвозди пробили небосвод, чтобы тот не обвалился. Старик шевелит губами. Он размышляет. Это грек. Который древний. Вернее древний он для меня. А для своего соседа вполне современный. Его сосед с утра до ночи бьёт раскалённым железом по клинку, заостряя его. Другой сосед старика – воин. Он ждёт, когда клинок будет достаточно острым. Воин собирается на войну. У государства есть враги... Кузнец знает, что его работа нужна. Воин тоже не сомневается, что защита отечества – его долг. И только старик... сидит и думает – зачем? Зачем кузнец куёт меч? Зачем воин идёт на войну? Ведь воин ещё так молод. Его мать плачет, зная, что увидеть сына ей вряд ли удастся. Но ещё больше плачет девушка. Она любит воина и мечтает выйти за него замуж. Теперь ей не удастся это сделать. Она останется без любимого. И без детей не рожденных от него. А ведь государство всё равно будет завоёвано. Нет, не сейчас. Позже. Через десятки лет. А может и через сотни. Но всё равно... рано или поздно... И старик знает об этом. И понимает тщетность суеты. Но он ничего не может изменить. Его все считают чудаком.

Греческое государство процветает. Оно расширяет свои границы. Греки заселяют новые земли. Они вышли за сотни тысяч километров к берегам Дона и основали там поселения. Фанагория, Пантикапей, Синдская гавань... До рождения Христа ещё много лет. Жители Фанагории не знают об этом. Не знают они ни о Христе, ни том, что пройдёт совсем не так много, как их... Но пока они уверены – их государство прочно и вечно. До них этими землями владели киммерийцы. Но теперь они изгнаны. И северное причерноморье от Дуная до Дона принадлежит им. Именно они дали названия рекам. Дон – по гречески «вода». Они назвали свои города тоже по-гречески. И не сомневались, что стоять этим городам века. Поэтому когда сыновьям суждено было идти на войну, матери плакали и скорбили... но понимали, что эти жертвы необходимы. Сыновья их погибают за Родину, защищая её неприкосновенность. Но вот проходят года... десятки лет. Сотни...

С севера, вернее из южной Сибири, пришли скифы. Их потеснили там массагеты. И скифские племена были вынуждены переместиться на юг. Тут они... ну как бы лучше выразиться... вытеснили, внедрились, отвоевали, интегрировались... в общем заселили Причерноморье. И их скифская культура процветала несколько сотен лет. Скифы торговали, создавали, строили, а главное, любили, рожали детей и мечтали о счастливом будущем. И ради этого будущего... их кузнецы жгли железо, оттачивая металл клинков. А воины шли умирать. Чтобы защитить своё отечество. И считали скифы, что жить им и процветать в веках и тысячелетиях...

Но пришли сарматы. И всё повторилось. Сарматы сменили скифов. И сарматы тоже думали, что они вечны. Но где они, сарматы? Все эти и сотни других народов канули в лету. Их нет... как нет и их государств, которые они так рьяно защищали, отдавая в жертву своих сыновей. Вы знаете, что есть город Керчь. И там живут люди, в большинстве своём русские. И мало кто знает, что Керчь... заложили греки и назвали Пантикопеем. Греки строили город и защищали его. И ни сном ни духом не знали, что... через сотни лет их любимый город станет исконно русским. Да и самих русских-то, как нации, ещё не было даже в ближайших планах. Сюда ещё набегут и печенеги, и половцы... но это уже будет 10 век ПОСЛЕ рождения Христова. То есть тысяча лет ещё пройдёт... И русичи тогда нарисуются. В виде вятичей, полян, северян и радимичей... господи, как далеко ещё до русских-то. А пока сарматы даже предположить не могут, что какие-то там печенеги и русичи... да кто они? Откуда возьмутся? А вот ведь взялись. Вышли из лесов и стали русскими. И живут теперь мирно в той самой Керчи, которая была Пантикопеем и любимым городом древних греков. Которые для нас древние. И вообще почти несуществующие. Как бы вроде были, но как бы одновременно и нет их. Ну, типа героев Эпоса. Рассказов. Сказок. Фантастика. Про прошлое. И разве важно ли теперь жительнице Керчи, какой-нибудь Ирине Петровне... как рыдала сотни лет назад, живущая ровно на том месте, где Ирина Петровна проживает, Эвридика или Персипея провожающая сына на войну защищать этот самый Пантикапей?

Да что далеко ходить. Вот, например, Крым. Полуостров на Черном море. Живут на нём нынче в основном русские. Принадлежит Украине. А чей он на самом деле? Если разобраться, то, наверное, татарский. Или всё же нет? Давайте пройдёмся по... годам и векам.

За всю свои известную нам историю... крымский полуостров был завоёван не раз - киммерийцами, таврами, скифами, греческими торгово-разбойничьими дружинами, готами, хазарами (их потомки - караимы). В IX веке активно вмешивается в ход крымской истории новая сила - славяне. В 60-х годах Х века происходит закат хазарской державы, окончательно разгромленной киевским князем Святославом Игоревичем. В 988-989 годах киевский князь Владимир взял Херсон (Корсунь) и удерживал его в качестве залога до тех пор, пока византийский император не выполнит взятые на себя обязательства за оказанную ему ранее славянами военную помощь. В ХIII веке в Крым вторгаются татаро-монгольские кочевники, которые дали полуострову современное название - Кырым (Крым). Оттеснив местное население к югу, в горы, они утверждаются в степной части Крыма. Два столетия он был улусом Золотой Орды.

Несколько позже (1270 г.) на южное побережье проникают сначала венецианцы, а затем генуэзцы. В 1399 г. обедневший город Чембало (Балаклава) пал под ордами татар, был сожжен и разрушен. В начале XV века в Крыму возникает Крымское ханство. Крымское ханство становится вассалом Турции. Для захвата добычи татарские феодалы регулярно совершают набеги на соседние государства - Украину, Россию и Польшу. Ответные походы в Крым совершали запорожские и донские казаки. Так в 1589 г. запорожцы овладели Гезлевом (Евпаторией), в 1616 г. штурмом взяли Кафу (Феодосию), в 1628 г. прорвались к Бахчисараю и разгромили крупное татаро-турецкое войско. Особенно удачным был их поход в 1679 г. И в 1783 году после русско-турецкой войны (1768-1774 гг.) Крым был присоединен к Российской империи.

Итак, подвдём, так сказать, резюме... Крым был домом и Отчизной для киммерийцев, греков, скифов, сарматов, хазар. Ну да ладно.... это уж слишком давно было. Спишем за давностью. Но потом... уже после рождения Христова полуостровом владел Киевский князь Святослав Игоревич, затем был захвачен татарами и монголами... что вполне естественно. Орда тогда господствовала не только в Крыму. Потом в Крыму властвовали... итальянцы. Ну или их предки в лице жителей городов Венеции и Генуи. В конце концов Крым стал ханством принадлежащим туркам. И наконец... наконец, в результате набегов казаков, то есть русских, закреплённых войной с турками... Крым окончательно перешёл в руки государства российского. Всё. Точка. Крым русский. Ничего не скажешь. Завоевывали, так сказать, в честном бою. Головы положили тысячи русских. Турков выгнали. Татары остались в меньшинстве. И только потому, что рта сильно не открывали. Смирились с судьбой. И уже забыли, что пару сотен лет назад владели полуостровом безраздельно и безаппеляционно. Так чей же полуостров? К чему было биться за него тем же татаро-монголам? Зачем было посылать на бой молодых турков? Ведь сколько матерей пролили слёзы! Сколько невест остались без мужей и детей! А толку-то?  Что говорить... и русские там бились, получается напрасно. И было это не пять веков назад, а всего-навсего двести лет как. Почему напросно бились? Да потому, что пришли новые времена. И новый российский правитель в лице украинского уроженца Никиты Хрущёва... от доброго сердца, по пьяне или по глупости, взял да и подарил Крым Украине. А чего там! Русский и украинец почти родня. Какие счёты между своими. И вот теперь Севастополь – город русских моряков медленно превращается... превращается медленно, но верно, в город украинской доблести. Правда, украинцам не пришлось умирать за него. Они получили полуостров в дар. Но что поделать. Умер, значит умер. Или... что упало, то пропало. От перестановки слагаемых суть не меняется.

Рассуждаю обо всём этом не ради политических разборок. Не мне судить. Думаю, самый талантливый правозащитник запутается в тонкостях законов и указов. Самый изощрённый историк не сможет найти ответ на вопрос – так чей же Крым? Да и не в этом дело. Поиск юридической справедливости не было целью моих размышлений. Мне лишь хотелось задуматься о том... есть ли смысл всей этой суеты? Был ли толк тому самому греку, который древний для нас, и современный для соседа... точить клинок? А воину идти на бой? Не зря ли проливала слёзы мать ратника золотой орды? И не в пустую ли оплакивала смерть любимого турчанка? И уж совсем больно... потому что какасется почти родных... не зря ли русские мужики падали на крымскую землю, заливая её кровью, чтобы присоединить к своей России-матушке Крымский полуостров?

Меня мучает не вопрос – кому исконно принадлежит Крым? Или ещё какой другой кусок земли.... Меня волнует другое. За что умирали люди завоёвывая или защищая его? Уж нет и в помине тех государств. А народы, жившие на них исчезли и простому средне-статистическому гражданину неизвестны их названия. Киммерийцы? Массагеты? Это что? не династия ли японских императоров? Или название пришельцев из космоса, выдуманное писателем-фантастом? Кто из нас вспомнит, о чём речь... так был ли смысл всем этим страстям и переживаниям, смертям и убийствам?

О себе.

Неужели меня так волнуют чьи-то судьбы и чьи-то смерти? Века списали в прошлое и бои, и победы, превратив их в почти забытые истории. Зачем я вспоминаю об этом? Да потому, что сама имею свои бои, свои победы. Мелкие для кого-то. И судьбоносные для меня. И плачу я нередко. И даже рыдаю. И кажется порой, что не переживу. Не решу проблему. И «крахнет» моя жизнь. Будто небо обрушится, сорвавшись со своих золотых гвоздей-звёзд. А ведь не обрушится оно никогда. Коль не рухнуло, когда гибли целые армии. Когда изгонялись народы. Когда рушились государства и империи. Висит себе небо и плевать ему на наши войны. А уж на меня ему и подавно наплевать... Чтобы я ни сделала, как бы ни сложилась моя судьба, небо будет с безразличием смотреть на меня сверху. Смотрело оно на меня-девочку, прыгающую на одной ножке по квадратам на асфальте, нарисованных мелком. С тем же беспристрастием глядело оно и на меня – девушку, стоящую у памятника Пушкину, с замиранием сердца ожидающую своего первого любимого. Смотрит оно и сейчас, на меня, умудрённую опытом, посеребрённую сединой. Будет смотреть и на мой прах, который максимум через двадцать после моей смерти уже не будет никого интересовать... А я всё нервничаю, всё бьюсь. И боюсь смерти.

Когда-то давно, когда мне было лет семь-восемь, я представила свою смерть. Вернее, не свою, а смерть как таковую. Бабушка уложила меня передохнуть в послеобеденное время. Я лежала, пытаясь заснуть, но сон не шёл. Зажмурив глаза, я увидела темноту. Именно увидела её как бы изнутри. Обычно, засыпая человек проваливается в темноту, уходит в неё, утопает почти бессознательно. А тут... я закрыла глаза и стала рассматривать. Темно и ничего не видно. Будто нет ничего.

Вот открываю я глаза и вижу стол, на нём ваза с яблоками. На стене портрет прабабушки. По абажуру лампы над столом ходит муха. По стеклу окна бьёт ветка, качаемая ветерком. Это жизнь. А закрываю и снова темнота. И нет больше ни вазы, ни мухи, ни портрета. Это смерть.

Потом я пошла в своих рассуждениях дальше. Пока я лежу с закрытыми глазами, то исчезают окружающие меня предметы. Но я-то существую. И я представила обратное. Стол, яблоки, абажур с мухой и окно с веткой существуют, как и раньше. Я снова зажмурилась и представила, что именно меня нет в этой комнате, я выпала из её сюжета. Бабушка разговаривала с дедом. С кухни доносился приглушённый голос диктора. Ветка стучалась в стекло. А меня больше нет и я не вижу и не слышу всё это. То, что было вчера, я знаю. Что было сто лет назад, тоже знаю. А вот что будет через сто лет... я уже не узнаю. Мир будет существовать и дальше. Но уже без меня. Да что через сто лет? Даже завтра... мои близкие будут ходить, думать, расстраиваться, а я не буду знать, о чём они говорят. Меня не будет. Никогда.

После этого я стала понимать, что жизнь моя, сколько бы она не протянулась, на самом деле лишь мгновение. Я появилась и исчезну. Расстворюсь в темноте навсегда. Это страшно. И непонятно. Зачем тогда всё это? В смысле жизнь и суета...

О времени...
Смерти боятся все. Простые люди, как принято называть среднего гражданина, боятся смерти и этот страх ведёт их в религию. Учение о загробной жизни, реаркарнации, потустороннем мире... всё это продолжение жизни в том или ином виде. Это уход от рельности, иллюзорное успокоение от страха перед смертью. Люди успокаивали себя тем, что после смерти наступит бессмертие в виде потусторонней жизни. Объяснения священнослужителей о том, что загробная жизнь это не совсем то, что предзагробная... никого особенно не расстраивало. Сама мысль о том, что человек, умирая, теряет лишь своё бренное тело, оставаясь вечно существовать в виде духа, тешила человека, хотя по большому счёту не только не давала гарантий, что это всё-таки произойдёт, но и,более того, предсказывала альтернативное существование после смерти... в раю и в аду. И оказаться во втором варианте, возможно, куда хуже, чем просто умереть и исчезнуть. Но даже ад не пугал. Каждый мечтал о рае, в глубине души рассчитывая, конечно, именно на него.

Великий Николай Бердяев так высказался по сему поводу: «Вера в бессмертие есть не только утешительная вера, облегчающая жизнь, она есть также страшная, ужасная вера, отягчающая жизнь безмерной ответственностью». Но «простые» люди утешались мыслью о бессмертии и не задумывались о налагаемой на них ответственностью за совершаемые поступки. Они грешили. И бежали в церковь, чтобы отмолить свои грехи, считая это достаточным условием и гарантией их определения именно в райские кущи. Люди были уверены не только в то, что они бессмертны, но и в то, что после физической смерти непременно попадут в рай, который был не только утешением, но и мечтой многих.

Об ответственности человека перед жизнью, налагаемой на него обещанием попасть в рай, думали лишь думающие люди или как принято их называть - мыслители. В большинстве своём, они понимали, начиная с самых древних веков, что тело бренно и жизни после... не будет. Смерть – это вечное небытие. И оно неизбежно. И, как нормальные люди, они боятся этого.

«Почему я так не могу перенести смерти? Перенести не вечности радостей земных. Цари умирали. Умер Александр Ш. Почему же я не могу перенести?
Не знаю. Но не могу перенести. «Я умру» - это вовсе не то, что «ОН умрёт». С «я умру» сливается однокачественно только «мама умрёт»...
Да, вот в чём дело: для всего мира я тоже – «он умрёт», и тоже – «ничего». Каждый человек только для себя «Я». Для всех он – «ОН». Как же при этом не зареветь с отчаянием?»
(Василий Розанов. Опавшие листья. Аст, Москва, 2001,стр. 381)

Очень интересные мысли, разделяющие смерть свою собственную от смерти абстрактной. Я и ОН умирают по-разному. Вернее, умирают одинаково, но вот смерть воспринимают каждый для себя. Чья-то смерть не воспримается трагедией. Особенно если речь идёт о каких-то гуннах или скифах. В принципе, это понятно. Кто спорит? Но разве есть разница в смерти твоей матери и смерти, скажем, неизвестного солдата, похороненного в Трептов-парке в Берлине? И первая, и вторая трагичны в равной мере.

О том же самом, но более просто и доходчиво говорит такая притча. Полководцу сообщили, что бой выигран почти без потерь. «Погиб всего один солдат», - услышал полководец и эта весть не омрачила радости в победе. Довольная улыбка не сошла с его лица. «Но...» - сказал адьютант, - «этим солдатом оказался ваш единственный сын». Горе охватило полководца. Победа в бою отошла на задний план. Потому что смерть вообще, как абстрактное понятие, от смерти твоего ребёнка отделяет бескрайняя пропасть. При оценки смерти происходит транформация понятий, стоит переместить акцент с погибшего абстрактного солдата на вполне конкретного погибшего сына. Думается, если бы все правители относились к каждому погибшему воину как к гибели собственного сына, то в истории человечества было бы меньше войн. 

Но вернёмся к теме целесообразности смерти. Не той, которая наступает естественным путём, то есть по мере того, как организм расстрачивает свои жизненные силы. А той смерти, которая прерывает жизнь человека противоестественным способом – например, в бою при защите всё той же Родины. Мы говорили о смерти греков, македонцев, древлян и варягов. Жизни этих людей были были принесены в жертву за счастье их родного государства. Государства, которого не только больше нет на карте, но и имени которого помнят лишь специалисты. Но это всё страницы давней истории. И возможно для многих тема покажется неинтересной. Но чтобы показать её актуальность и важность, посмотрим на события недавнего времени.

Если бы я заикнулась об этом лет двадцать назад, меня закидали бы камнями. Причём не исключаю, закидали бы в прямом смысле. В восьмидесятые смерть во имя Родины сявщенное дело. С точки зрения советской идеологии смерть защитников страны вопрос не обсуждаемый. Разве кто-то мог что-нибудь возразить на это? Но вспомним Зою Космодемьянскую. Девушку зверски пытали и повесили. Ей восемнадцать лет. Она ещё не познала любовь. Ни женскую, ни материнскую. Но она успела погибнуть. За Родину. Не будем рассуждать о бессмысленности этой смерти с точки зрения её целесообразности по сути поступка. Ну, то есть нет смысла говорить о том, что заброшенные в тыл врагам советские юноши и девушки с целью поджога домов, с поселившимися в них на постой вражескими солдатами, были обречены на смерть. На смерть глупую и бессмысленную. Но даже если допустить, что поджог домов внёс свою лепту в дело ковки победы в войне, то... за какую Родину погибли Зоя и миллионы других молодых людей? За советскую. За Родину, которой не стало без вмешательства немецких захватчиков ещё при жизни ровесников Зои. Прошло всего полсотни лет и государство распалось. Его больше нет на мировой карте. Оно осталось лишь в учебнике истории. Если вы всё-таки продолжаете считать, что смерть за Родину оправдана, то ответьте себе честно – вы продолжите настаивать на этом, если мы заменим имя. Вместо абстрактной лично для васЗои Космодемьянской поставим имя вашей дочери или сестры. Вы по-прежнему считаете, что она должна была погибнуть за страну, которая всё равно рано или поздно исчезнет с лица общественной карты?

По этому поводу известный мыслитель 20 века Эрих Фромм сказал: «Конечная цель истории искупит трагизм существования тех людей, которые обречены были умирать, так и не реализовав сущности своей природы». Не знаю как кого, но лично меня не удовлетряет это объяснение. При всё моём уважениии к великому психологу не могу согласиться с тем, что смерти миллионов людей, случившиеся в переворотах и межнациональных передрягах, в революциях и войнах... может искупить конечная цель истории. Какова она, эта конечная цель? Коммунизм? Или общественное благоденствие? Лично я не уверена, что происходящее в мире ведёт человечество именно к этому.

Мы умираем и исчезаем в небытии. Только единицы оставляют свой след в истории. Кто-то придумал способ лечения, кто-то создал алфавит, а кто-то изобрёл телескоп. Но не все из оставшихся в веках людей созидатели... многие привели свои народы к войнам или революциям, а граждан к смертям.

О себе...

Итак, мне ясно. Смерть неизбежна. И любое объяснение существования после неё, лишь обман. Поэтому нужно понять и принять смерть как должное. И единственное, что можно сделать, так это не думать о ней. Но если не думать о смерти можно, то как же не думать о жизни? Ведь она по большому счёту обречена. Зачем мне жизнь (суета, слёзы, травмы и стрессы), если рано или поздно, я исчезну? Меня поглотит небытие, из которого я возникла. В него и уйду. Жизнь лишь короткий щелчок, сверкание молнии в небе. Сверкнула и исчезла. Я плачу и страдаю, но ради чего? Что изменится от того, что я не получу эту работу или не смогу поехать в отпуск?

Миллионы людей погибли в суматохе чьих-то бредовых идей, приведших к войнам или революциям. Но миллионам повезло и они остались жить. А вот кто из них прожил спокойной жизнью и умер довольный собой? Пять, десять человек? Боюсь, никто. Все люди (и я в их числе) живут в погоне...  за деньгами, за успехом, за благополучием, за удачей, за выгодой, за... да мало ли за чем. Всё это в сумме люди называют счастьем. Но есть ли среди нас счастливые? Вряд ли. Ведь счастье если и бывает, то это состояние души равное мгновению. Если вам повезло и вы достигли желаемого, вы ощущаете состояние счастья. Бывает, не спорю. Но длится оно совсем коротко. Буквально через минуту пик радостного подъёма отпускает, через пять минут вы уже находитесь в состоянии душевного спокойствия, а ещё через десять принимаете достижение как должное. Так устроен человек. Он быстро привыкает к достигнутому и тут же начинает стремиться к следующему. Как же может он быть счастливым постоянно? 

Вам показалось, что я пессимистка? Конечно, другой вывод сделать трудно. Смерть неизбежна. За ней наступает небытие. То есть полное временное, световое и физическое исчезновение тебя. Жизнь бессмысленна. Вся суета - волнения, гонка за удачей, попытки избежать белезни, скандалы, интриги, жертвы ради и во имя... глупы, мягко выражаясь. Единицы из нас остаются в памяти потомков, да и то в сильно искажённом виде. Кого-то превозносят до небес, объявляя чуть ли не святым или наместником Бога на Земле, кого-то очерняют до неузнаваимости. Причём в течение короткого времени роли могут измениться – святой станет иродом или наоборот. Чем не пример совсем недавнего прошлого – советские вожди. Да тут ещё кто какими глазами смотрит. Для одних генерал Власов герой, для других предатель. У каждого своя правда. История извращена субъективным взгялдом на неё тех, кто смотрит. То есть идеалы, ради которых люди живут, творят, борятся или во имя которых погибают тоже по большому счёту фантомы ими самими же и выдуманные. Суета сует, оберчённная на небытие.

Так пессимистка ли я? Нет! Я просто реалист, желающий всё расставить по полочкам сознания. Меня не устраивает жизнь в обмане собственных иллюзий. Я не хочу жить ради чего-то, обещанного кем-то. Ни ради коммунистического завтра, ни ради рая после смерти. Вера во всё это вовсе не оптимизм. А глупость. Прикрытие слабого от страхов, которые владеют им. Человек не желает жить тем, что имеет. Он живёт надеждами на завтра. Завтра наступит благоденствие. А если нет... то послезавтра. Или потом... когда умру. Разве в этом оптимизм?

О времени...

Мастера слова и мысли дают свои советы таким реалистам, как я. В поисках выхода, исследуя вопрос страха смерти, я прочитала массу работ. Советов множество. Стоики советовали смерть презирать. Презираю. А дальше что? Сколь не презирай, она наступит. Страх её наступления от презирания никуда не девается. Читаю дальше. Уже цитируемый Эпикур: «Приучай себя к мысли, что смерть не имеет к нам никакого отношения... Всё хорошее и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений... Смерть не имеет отношения ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она не существует, а другие уже не существуют». В переводе на простой русский язык – когда ты умрёшь, тебе это будет уже неважно. Хм... Сколь не приучаю себя к мысли, что смерть ко мне отношения не имеет, успокоиться не могу. Не знаю, как кого... но меня не утешает мысль о том, что после смерти мне будет неважно то, что я умерла - хотя это утвержденеие Эпикура абсолютно верное – после смерти, да... мне это будет безразлично. Но сейчас, пока я жива, меня это волнует, беспокоит и даже страшит. И понимание того, что после смерти это для меня будет неважно, не рассеивает мои сегодняшние страхи.
 
Известный писатель Франс Кафка пишет: «Кто познал всю полноту жизни, тот не знает страха смерти. Страх перед смертью лишь результат неосуществившейся жизни». А не менее известный Бертольд Брехт вторит ему: «Бояться надо не смерти, а пустой жизни». Что же, разумно. Из этого вытекает, что жить нужно так, чтобы (тут автоматически всплывают слова другого писателя) не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. И в данном контексте, слова тоже вполне разумные. То есть живите жизнью, наполненной событиями и радостью, чтобы на пороге смерти вы не испытывали чувство неудовлетворённости. Как бы испытайте всё, что только душе угодно. В таком случае умирать будет не страшно.

Тоже спорно. Говорят тем, кто живёт в богатстве и достатке, умирать ещё труднее. Им жаль терять то, что они имеют. Это пролетарию, как известно... ничего, кроме собственных цепей. Бедные, уставшие от невзгод люди, иногда даже ищут избавления от своих мук и рады наступающей смерти. Но неужели же превратить свою жизнь в пытку, чтобы радоваться смерти? Тоже бредовая идея.

Немного в этом русле, но чуть-чуть с изгибом заявил мудрейший Эпикур за много сотен лет до рождества Христова. Он изрёк: «Вера в бессмертие родилась из жажды ненасытных людей, безрассудно пользующихся временем, которое природа отпустила им. Мудрый найдёт это время достаточным, чтобы обойти весь круг достижимых наслаждений, и когда наступит пора смерти - насыщенному отойти от стола, освобождая место другим гостям. Для мудрого достаточно одной человеческой жизни, а глупый не будет знать, что ему делать с вечностью». Эпикур, как и Кафка с Брехтом, задолго до этих многоуважаемых писателей, считал, что жизнь насыщенная и полная оправдает смерть. А мудрость позволит принять её стоически. Позвольте не согласиться и с этим. Мудрость слишком тяжёлое бремя. Как всем известно, от ума-то как раз немало горя. Чем больше думаешь, тем больше мыслей и понимания. А понимание и приводит к страхам. «Блаженна жизнь, пока живешь без дум», - сказал Софокл. Людям необразованным, то есть не мудрым, проще избавиться от страхов смерти. У самых примитивных этот страх даже не возникнет. А у те, у кого он всё-таки появится... легко поверят в загробную жизнь и тут же успокоятся.

Итак из всех объяснений, найденных мною в литературе и философии, нет ни одного, который успокоил бы меня. Который хоть немного объяснил бы смысл смерти. Я по-прежнему не вижу выхода их своего страха перед вечным небытием. Каждый день, берясь за какую-то работу, я думаю – а зачем мне это делать? Всё равно умру. Ну, ладно, понятно, нужно работать, чтобы кормить себя. Развлекать. Ублажать. Но всё это временно и исчезнет вместе со мной. Все мои переживания смешны с точки зрения вечности. Впрочем, до них нет дела никому, кроме моих близких, и сегодня. Жизнь бессмысленна. А смерть...

Смерть неизбежна. Зачем же жить, если рано или поздно, я исчезну? Меня поглотит небытие, из которого я возникла. В него и уйду. Отсюда вывод, напрашивающийся в первую очередь... если нет смысла жить, может, покончить с жизнью и не мучиться?

О себе.

Выучив массу полезных советов по поводу того, как избавиться от страхов смерти, я пытаюсь отключить сознание от самой мысли об этом. Твержу себе – не думай о смерти. Забудь о ней. Но не думать не получается. Ибо тема смерти тесно переплетена с темой жизни. Не думать о смерти, значит, не думать о жизни. Как жить? Стоит ли делать то или иное, как относиться к событиям своей жизни... всё это вопросы, ответы на которые можно найти лишь думая о смерти. Лев Толстой, например, считает, что если бы мы знали, что умрём через полчаса, то стали бы делать что-то серьёзное, полезное, важное, доброе, а не терять время на пустое время провождение. Ага, значит, получается, узнав о смерти, мы должны тут же начинать совершать подвиги. Ну, не подвиги, пусть что-то другое... писать стихи или ещё проще – перештопать все платья своим детям. Не уверена. А может, как раз наоборот, стоит лечь на диване и получить наслаждение от «ничегонеделания»? Мы и так суетимся достаточно. Может в свой предсмертный час займёмся не доблестным трудом, а отдыхом? Получим наслаждени, например, занявшись сексом. Думаю, каждый должен решить это для себя сам. И, решив, как ему жить последние двадцать минут перед смертью, делать это всю жизнь. У каждого приговорённого есть право на последнее желание. Это не случайно. Так дайте себе ответ на этот вопрос – чего же вы хотите сделать перед своим смертным часом? Чего вам не хватило в жизни? И если вы вспомните, что не до писали роман, то садитесь и пишите. Возможно у вас есть не час, а лет тридцать. И вы успеете написать не один роман. И чем больше напишите, тем лучше. Не ждите своего последнегочаса. Начинайте прощаться с жизнью сегодня. То есть я советую заняться тем, чтобы вы хотели сделать в последние полчаса своей жизни.

Человек – часть природы, но отличается от всего остального сознанием. Есть живая и неживая природа. Исключительно всё – горы, моря и леса – в какой-то момент появляются и исчезают. Всё обречено на смерть. И колченогий стул, и озеро, и люди. Но страдают от собственного исчезновения, боятся смерти, испытывают страх перед ней только последние, отличающиеся от всего прочего сознанием. От сознания избавиться невозможно. Но можно, как минимум, попытаться отключить его, когда оно увлекается размышлениями о смерти. Размышления не решат проблему страха смерти и, тем более, не решат проблему самой смерти – она рано или поздно случится. Но не думать о смерти равнозначно не думать о ценности жизни. Повторяю – смерть и жизнь диалектически взаимосвязаны и, не думая о смерти, мы не будем думать о жизни, а значит снова одни будут убивать других. Только если мы поймём, что смерть неизбежна и она является полным твоим исчезновением, небытием, только если мы будем бояться смерти, мы сможем ценить жизнь. И только, если мы будем воспринимать чужую смерть, как смерть близких, то не станем убивать.