|
- сборники и альманахи  В мае 2009 года вышел сборник ОДЮЛЕВ (Одиннадцатилетний Юбилей «Литературного Европейца»), как уже из названия понятно изданный в честь 11-летия выхода журнала. В книге проза и поэзия 35-ти авторов живущих в разных странах, но пишущих на русском языке и издающихся в журнале «Литературный европеец» (изд. Вл.Батшев, Франкфурт-на-Майне). Издание сборника явилось некоторым подведением итогов последнего десятилетия. Т. Розина представлена двумя рассказами – «Латэмачиато» и «Как молоды мы были, или История её абортов». Более подробно о деятельности Союза русских писателей Германии, издании журналов «Литературный европеец» и «Мосты», а также книгах, изданных издательством «Литературного европейца» можно познакомиться на странице: www.le-online.orgПриглашаю познакомиться с отрывком из рассказа «Латэмачиато». …Они целуются и целуются. Сладко-солёный привкус его губ она помнит всю жизнь. Димка касается плеча шершавой рукой, от чего пробивает током. Она перестаёт чувствовать тяжесть тела. И забывает, что лежит на Димкином пиджаке... Рядом пустая бутылка из-под кофейного молока. И вощёная бумага, в которую завёрнут пирог. Ржавая банка из-под кильки. Окурки. Она счастлива. Несмотря на всё это... а может вопреки или именно потому? Впрочем, счастье длится недолго. Вскоре она узнаёт, что есть загадочный лазурный берег и французская ривьера. Есть божоле и киш лорэйн. Есть галерея Тейт и Ла Скала. Всё это будоражит слух и заставляет мечтать. Вот если бы на Круазетт, да латэмачато. Вот тогда бы... А это... море с грязной пеной и мусором на берегу, Димка, с несмелым взглядом и шершавыми руками, вишнёвый пирог и кофейное молоко... разве можно быть счастливой со всем этим? И она уходит. Вернее уезжает. Садится в поезд и он уносит её, мерно постукивая железными колёсами по рельсам. От не имеющего денег на билет в кино, но любимого Димки, от грязного заплёванного берега, от пахнущего протухлой рыбой Коктебеля. Уезжает за мечтой, оставив за окном поезда реальность. Такую скучную и унылую, как серый сумрак осеннего дня. Поезд мчит её в будущее. Она едет, летит, идёт, карабкается по жизни, ломает ногти, рвёт жилы и сердце. Оставляет позади себя всё, что не входит в орбиту её мечты. В прошлом остаётся и тот день, когда Димка, похожий на мушкетёра, принёс бутылку любимого кофейного молока. И вишневый пирог, испечённый бабушкой. И лето в Коктебеле. И сам Димка. И вот лазурный берег... и чистое, ароматное, словно озонированное специальным парфюмерным средством море... и божоле... и чёрт знает что ещё. Заботливый муж с благородной приставкой фон, любящая дочь. И латэ мачиато. Но теперь, именно теперь, когда всё это у неё есть, она понимает, что это обман. На самом деле в чашке никакое не латэ, а простое кофейное молоко. И Куршавель ничем не лучше Коктебеля. Но неужели нужно прожить жизнь и достичь всего, о чём мечталось, чтобы понять, что... мечта - лишь иллюзия. Она уехала, избавившись от прошлого? Или прошлое избавилось от неё?
Всё повторялось. Снова и снова. Де жа вю. Он брал её руки в свои и приближал к лицу. Мягкие, тёплые ладошки, всегда влажные. От них парил, врезаясь в сознание, запах. Сладкий. Или горький. Вернее приторно-сладкий. Приторный до горечи. Запах полыни. Летней ночи. Коньяка. Раздавленного таракана. Он брал её руки и приближал к себе. И в глазах проплывал туман. Снова и снова. Но он никогда не мог сказать, было ль это уже раньше. Или случилось впервые. И вообще… было ли. Или он бредит. Или спит. Запах улетучивался быстро. И он трезвел. Снова видел яркие краски окружающего мира. Начинал думать. И даже понимать, что смысл слов. Но когда он брал в свои руки её ладошки… это было… было уже… когда-то… Первый раз он увидел её, когда им было шесть лет. Вернее, ему было шесть. А ей, пожалуй, ещё меньше...
Жаркое лето. В воздухе плавится солнце. Оно с утра появилось из-за пенящегося облачка, единственным пятнышком веселившимся на беспросветно-скучной голубизне небосвода. Появилось и плюхнулось толстым телом на пыльный двор. Плюхнулось, расплескав горячие капли вокруг себя, обжигая дворовую ребятню. Десятки ног взбивают серую пыль, поднимавшуюся от земли и тут же оседающие на потных ступнях, размазываясь невообразимыми грязными подтёками по голени. Харитоновна вешает бельё. На длинных верёвках, протянутых от единственного во дворе дерева до гвоздя на заборе. Старуха, кряхтя, нагибается к жестяному тазу, берёт тряпку и, тряхнув ею, вытягивается, чтобы повесить. Потом достаёт из кармана фартука прищепку и щёлкает ею по белью. И снова нагибается. И снова стряхивает. И снова щёлкает.
Он сидит на лавочке в беседке на другом конце огромного двора. Двора, зажатого пятиэтажками и деревянным некрашеным забором. Остатки краски уже не угадываются. Ободранной кожурой слоятся на досках, отпугивая прохожих. Касаться поверхности забора ему не приходит в голову - знает, что шершавая, торчащая в разные стороны лохмотьями поверхность может поранить. Харитоновна снова нагибается. А он тупо наблюдает за движениями старухи.
Июль. Может, август. И жара расплавила не только воздух, но и мысли. Они перетекают, не складываясь в однообразную массу. Краем глаза он замечает возню. Самые непоседливые затеяли игру. Игру в войну. Мальчишки и пара девчонок носятся, размахивая, кто пластиковыми саблями, а кто просто палками, оторванными от рассыпающегося забора.
Он сидит. Вдруг внутри что-то щёлкает, как реле в трансформаторе. Он вскакивает и бежит. Бежит сначала просто так. Без цели. Без мысли. Будто внутри завёлся механизм. Завод замедленного действия. Чем быстрей бежит, чем громче раздаётся призывный крик соседского мальчишки, тем сильнее разгораются его глаза, пар выбивается из ноздрей. Сначала он бежит за всеми. И со всеми. Но потом глаза вырвают красное пятно. На серо-пыльном фоне двора яркое пятно притягивает остекленевший взгляд. Он впивается своими маленькими, но цепкими глазками, в красную точку, то удаляющуюся от него, то, наоборот, заполняющую всё пространство перед глазами. Разглядеть, что этим пятном была ситцевая юбочка на какой-то толстушке, он смог только тогда, когда догнал её. Девочка загнала себя в угол. Она, видимо, подсознательно считая, что спасёт себя от неимоверно приближающейся угрозы, спрятавшись за деревом. Из последних сил она добегает до раскидистой дворовой акации и пытается просунуться между забором и деревом. Сунулась и застряла. Дерево, своей широкой кроной касается старого забора. Мальчик остановается так близко от неё, что дыхания сливается. От разгоревшегося лица девочки, от всего её раскалённого тела, идёт горячая волна. Волна охватывает его... он замер. Девочка тяжело дышит, широко открыв рот и обнажив щербатые острые зубки. Он видит малиновый язычок. Слюни собрались в открытом рту девочки и пузырятся, будто кипят от поднявшейся температуры. Девочка сглатывает слюну, неприятно чмокая губами, и снова открывает рот. У неё, видимо, заложен нос.
Мальчик видит, как по лбу девчушки стекает огромная и жирная капля пота. Капля выполает из-под белых, туго стянутых в косички волос, и, лениво перекатываясь, направляется к рыжеватой брови. Лоб девочки, покрытый белым, едва заметным, пушком, не даёт той свободно соскользнуть с него. Мальчик засматривается каплей, зачарованный ею, как когда-то в цирке блестящим шаром фокусника. Наконец, капля протянулась по брови и рухнула. Он вздрогнул. Девочка, видимо, опомнившись, решает защищаться, и вытягивает руку, желая оттолкнуть мальчика. Он успевает схватить её пальцы, оказавшиеся на уровне его лица...
От них пахнуло. Тем сладким. Вернее сладко-горьким. Приторным. Терпким. Ударившим в нос. В лицо. Поглотившим его разум. Сожравшим сознание. Разъевшим волю, как ржа разъедает железо. Но ржа разъедает годами, а запах околдовал его в одно мгновение. Едва коснувшись лица. Мальчик держал руку девочки, не в силах отпустить её. Сердце, только что бившееся в груди и готовое вырваться из горла, вдруг упало вниз. Он почувствовал пульсирующее биение в паху. Там что-то налилось горячим соком, и дёрнулось. Мальчик больше не видел потного лица девочки. Не видел её жёлтых веснушек, разбросанных по гладкой розовой щеке. Не видел открытой красной, рваной раны рта с двигающимся в ней язычком, кажущимся экзотическим животным, неизвестно как попавшим туда. Он лишь видел пухленькие пальчики. Ощущал лишь запах, дурманящий его. И пульсирующее движение в своих шортиках.
Наваждение окончилось, когда девочка, вырвала руку, одёрнула красную юбочку и, протиснувшись между мальчиком и забором, стала медленно удаляться. Он стоял ещё некоторое время, как парализованный, не в силах сдвинуться с места. Правая рука автоматически опустилась в шортики. Он не мог больше сдержаться и стал растирать свою плоть, которая тянула и знобила, прося о помощи. С тех пор этот запах, дурманящий запах руки соседской девочки, время от времени появлялся в его жизни и тогда он, отрешался от всего реального мира, погружаясь в магическое и необъяснимое блаженство ирреального состояния.
Девочка вскоре переехала жить к бабушке, и во дворе не появлялась. Он пошёл в школу и забыл о случившемся. В школе шла обычная суета и возня. Девчонки не интересовали его. И ощущение томящейся тяжести в паху не беспокоило.
Но однажды… он взял её ладошку. И потянул к своему лицу. Он держал влажную руку девочки около самого носа и пытался вдохнуть её аромат. Что это было? Полынь? Корица? Пот? Мальчик боялся открыть глаза. Открыв, спугнуть видение запаха. Он пытался продлить сон. Хотелось ощущать этот запах. Запах ковыряющий подкорку и дёргающий плоть. Он снова и снова вызывал его. И горячая волна снова окутывала, как тогда… много лет назад… в пыльном дворе его детства.
Он носился с воспоминанием этого запаха, боясь его растерять. Стало казаться, что он забывает его. И, раздумав немного, решил поискать ускользающий из памяти запах. Мальчик твёрдо помнил, что искать его нужно в руках. В женских, вернее, девичьих ладошках. Именно они дадут питание его вожделению. Одноклассницы к тому времени вытянулись. И превратились в молоденьких газелей. Они носились по коридорам школы, всё ещё по-детски вереща. Но многие бросали многозначительные взгляды на мальчишек, заигрывая с ними, привлекая внимание к своим появившимся женским прелестям. Он с интересом заметил, как у некоторых появились грудки. У одних они торчали острыми пупырышками из-под тонких блузочек, словно бородавки на гладкой поверхности. У других, более полненьких, выросшие припухлости выпирали мясистыми горками, вызывая желание их потрогать. Он любил рассматривать девчачьи спины. Сидя на последней парте, он порою забывал про урок, увлекшись своим любимым занятием. Он видел, как через прозрачные нейлоновые блузки, просматривались полоски бюстгальтеров. Они врезались в тело девочек, чётко прорисовываясь через ткань. Иногда мальчик представлял, как расстёгивает лифчик и проводит рукой по спине одной из тех, кого видел перед собой. Рука скользила по спине и медленно переходила под мышками вперёд. Воображение усыпляло, но того эффекта, которое он испытал, когда почувствовал запах руки соседской девочки, не возникало.
Мальчик стал волноваться. Запах ускользал. Ему так не хватало его. Этот дурман необходимо было возродить. Срочно. Найти его. Уловить. Впитать. И запомнить. И держать. Чтобы снова провалиться в чёрную пущу, где красными пятнами кружились звёзды. Звёзды с желтыми хвостами. Они жгли его и холодили одновременно. Он падал вниз, будто на качелях-лодочках, в городском саду. Душа ухала в пятки. И снова взлетала, когда лодочки взмывали ввысь. Он перестал учить уроки. Разговаривать с дружками. Ему не давал покоя запах. Который нужно было найти. Наконец, он решился. Это была миленькая девочка из его класса. Тонкая стройная фигурка, длинные ноги, красивые кисти рук. Именно они притягивали его внимание. Однажды он предложил девочке проводить её домой. Она согласилась. После школы они безмолвно шли по улице. Ему нечего было сказать. Да и не хотелось говорить. Сама по себе девочка не манила его. Он ждал лишь момента, когда сможет взять её руки в свои. И понюхать. Около подъезда, он протянул ей портфель, который нёс всю дорогу. Одной рукой она перехватила сумку, другую протянула ему. Он сглотнул слюну. Девочка хмыкнула, собираясь, видимо, уходить. Но он успел схватить её руку и, чуть пожав длинные и холодные пальцы, не выдержав, потянул их к лицу. Испугавшись, она дёрнулась, желая вырвать свою руку из его крепких пальцев. Но он изо всех сил сжимал её и тянул. Когда рука девочки почти коснулась его лица, из сжатого кулака мальчика едва торчали кончики пальцев. Он потянул носом, вдохнув всей силой своих лёгких… но ничего, кроме остатков яблочного мыла, ему услышать не удалось. Девочка, наконец, вырвала свою руку и с криком «Идиот» побежала домой. Ночью он покрылся испариной. Липкость проступала из всех пор, вызывая брезгливость. В душе поселился страх. Страх, что найти потерянный запах будет не так просто. Он понял, что не каждая девичья рука пахнет так, как пахла пухленькая ручка, с обкусанными ноготками.
Мальчик перестал остерегаться. Он использовал любую возможность, чтобы схватить чью-то ладонь и поднести к лицу. Его ожидания рассыпались, наткнувшись на чужие запахи. Это были запахи пыли, запахи только что съеденного персика, или запах лака, которым покрыли ногти. Он отчаялся. И понял, что помочь ему может только одна. Та, чьи руки пахли этим сладким. Приторным. Дурманящим запахом. Запахом, заставляющим терять рассудок.
Однажды… снова было лето. Испепеляющая жара опустилась на город, выжигая и без того пустой двор. Харитоновна давно умерла. Бельевую верёвку сорвало ветром. От забора почти ничего не осталось. Подрастающие пацаны доломали остатки полурассыпавшихся досок. Акация по-прежнему стояла, гордым видом возвещая, что всё в жизни преходяще. Всё, кроме неё. Старая беседка, перекосившись, имела жалкий вид. И, возвышавшееся во дворе дерево, продолжая каждый год раскидываться свежей зеленью, действительно источало жизнь, по сравнению с мёртвой подгнившей деревяшкой.
В то лето он закончил школу. И превратился в худосочного, прыщавого переростка. Детство махнуло хвостом и исчезло в том углу, где старая акация окончательно срослась с куском забора. Но до сих пор, он так и не нашёл ту, чьи руки пахли тем загадочным запахом. Запахом, витавшим вокруг. Но ускользавшим и растворявшимся в воздухе каждый раз, когда казалось, что он вот-вот его поймает.
В тот вечер он, рассеянно поглядывая из своего, засиженного мухами окна, ковыряясь в гречневой каше и размазывая её остывшую массу по краям тарелки, неожиданно увидел её. Она выросла и увеличилась в размерах. В общем-то, это была всё та же девочка, только крупнее. На её голове всё также плотно зачёсанные волосы переходили в две тонкие косички. Они тоскливо болтались, едва касаясь кончиками-метёлочками широких плеч. Лицо, усыпанное веснушками, выглядело вполне довольным.
Он дёрнулся. Тарелка соскользнула, упав со стола на пол. Остатки каши размазались по коричневому линолеуму. Мальчик на мгновение задержался, размышляя, убрать ли кашу с пола или бросить. Поднялась, почуяв неожиданную добычу, кошка. Слегка коснувшись его ноги, видимо, выражая благодарность, мерно урча, приступила к еде. Выскочив из квартиры, он чуть не сбил девочку, уже входившую в подъезд.
Девочка стояла совсем близко. И как много лет назад дышала ему в лицо. Рот её на этот раз был закрыт. Она жевала жвачку, монотонно двигая челюстью. Некоторое время он заворожено смотрел на живые толстые губы девочки, которые она вытягивала трубочкой вперёд, видимо, растягивая во рту мягкую резинку.
Он едва мог дождаться ночи. Долгий вечер тянулся бесконечной патокой, растекаясь по оконному стеклу. Мальчик выглядывал во двор и беспокоился, что темнота никак не наступает. Казалось, все рассматривают через окна, выходящие во двор, вросшую в пыль беседку. И все обязательно увидят, как он пробирается туда. И будут смеяться над ним. Над ним, спрятавшимся там с этой неприятной толстухой. Мальчик даже слышал хор голосов, издевательски гогочущим ему в спину.
Но к десяти ночь рухнула на город. Рухнула неожиданно быстро. Как это бывает на юге. Иссиня-чёрное небо окутало тайной и двор, и беседку. Рассмотреть уже что-то было невозможно. Тусклые лампочки, болтающиеся на скрюченном шнуре над подъездами, не могли осветить ничего, кроме входа. Большой неоновый фонарь, торчащий посреди двора, давно перегорел. И двор погрузился в непролазный мрак. Было начало августа и молодой месяц тонким серпом, едва зацепившись в самом уголке небосвода, не излучал света. Волнение забило тревогу. Что-то учащённо застучало внутри, распирая рёбра.
Когда мальчик зашёл в беседку, не увидел, а скорее почувствовал, что девочка там. Он не различал сначала ни малейшего движения, ни крошечной чёрточки её тела. Но сразу услышал её запах. Запах, наполнивший собой всё вокруг, и приглушивший остальные запахи ночи. От предвкушения удовольствия сердце встрепенулось, черкнув по нутру тонкими крылышками. Девочка сидела, повернув голову в его сторону. Глаза мальчика привыкли к темноте, и он смог хорошо рассмотреть её. Она сидела, ссутулившись, и широко расставив ноги в резиновых сланцах. Толстые пальцы рук, сцепившись замком, мирно лежали на круглом животе. Он присел рядом и немного боком. Дыхание участилось и показалось, что он не может с ним справиться. Он задыхался, будто только что гнался за девочкой. Как тогда. Много лет назад.
Некоторое время они сидели в полной тишине, пристально глядя друг на друга. Наконец, он взял её ладошку и протянул к своему лицу. Девочка не сопротивлялась. Она терпеливо дала ему разглядеть свою руку. Её ладонь была прежней. Всё такой же полной, напоминающей подушечку, потной, липкой, и… благоухающей. Притягивающей и парализующей. Он вдыхал её запах и чувствовал, как сознание отключается. Другой рукой он стал гладить девочку. Не отдавая отчёта, просто елозил по её телу. Пальцы чувствовали ткань платья и горячее дрожащее желе под ним. Голова кружилась всё сильнее, и всё сильнее он проваливался в фиолетовую пропасть. Пропасть блаженства. Пропасть катания сознания на качелях-лодочках.
Девочка не ответила. Только слегка столкнула его со скамейки. Мальчик соскользнул на пол, и оказался на коленях между её ног. Свободной рукой девочка потянула на себя подол широкого платья, оголив белые мясистые ноги. Она поднимала юбочку всё выше. В темноте ночи, он не мог видеть почти ничего. Но почувствовал, как девочка, томно застонав, ещё сильнее развела бёдра в стороны. Вместе с этим движением в его лицо с неимоверной силой ударило тем сладко-приторным запахом, который он с такой страстью искал. Так долго искал. И не находил. Запах поглотил его. Сожрал. Раздавил. Запах был таким резким, что на какое-то мгновение мальчик потерял сознание. Расстворился в запахе, потеряв ощущение времени и собственного тела. Вознёсся в небеса. И снова рухнул на землю...
Утром впервые за многие годы он проснулся счастливым. Страх остаться без удовольствия чувствовать этот запах оставил его. Мальчик отчётливо понял, что не сможет жить без этого запаха. Но также понял и то, что запах, который он так долго искал, это не запах женских рук. И не запах соседской толстухи. Он, наконец, понял, что это запах женской плоти, вожделения. Запах самки. Запах, без которого он никогда не сможет быть счастливым. *тираж книги рассказов "Через замочную скважину" полностью распродан Как-то к нам прибежал запыхавшийся Сашка-болгарин с криками: «Шпера! Сегодня шпера!» Мы с ужасом смотрели на Сашку, словно он предвещал что-то опасное типа нашествия холеры или начало потопа. Отдышавшись, он объяснил, что «шпермюль», а коротко шпера, означает, что бюргеры будут выбрасывать, выставляя на улицу перед домом, старые вещи, включая мебель и электрические приборы. – Практически да. То есть если у кого сломанное что-то, то они отрезают провод, чтобы человек голову не ломал. А если провод в порядке, аккуратно накручен на прибор, то скорее всего, всё функционирует…
Как мы потом выяснили, такие счастливые для нас и «мусорные» для бюргеров дни были известны в каждом районе заранее. Жители получали расписание приезда мусорных машин, специализирующихся на уборке крупных вещей и техники, перед новым годом на весь следующий год. К назначенному дню, теми, кто хотел освободиться от пылящегося хлама, подчищались кладовые и подсобки. Выбрасывались ненужные вещи, захламляющие дома. Захламляющие их, бюргерские, дома. Но делающие уютными наши, азюлянтские.
На первую шперу мы отправились всей семьёй, как на экскурсию. Впереди шествовали супруги болгары, югославский папа со старшим сыном, затем плелись мы и Ленка с обоими мальчишками. После сообщения о походе за телевизором мы находились в приподнятом настроении. Мой муж несколько раз бегал к болгарину, узнать, не пора ли выходить на дело. И очень нервничал, что все телевизоры разберут. – Ты посмотри, уже восемь, чего он тянет? – психовал Саша, нервно поглядывая на часы. – То спешил, орал, что опоздаем, а теперь... Когда на улице было совсем темно, мы, наконец, отправились на поиск телевизора. Пройдя через лесополосу, «группа захвата» во главе с хватким и всезнающим болгариным вышла к жилым кварталам. Город утопал в ночной тишине, нарушаемой лишь сопением и кряхтением членов нашей группировки. Только тусклые фонари освещали улицу. Прохожих, как всегда в это время, практически не было. Мы шли, шаркая ногами, старясь не отставать от первых. Народ напряженно крутил головами, всматриваясь в ночь. Но ничего необычного на улицах мы не заметили. Саша стал беспокоиться, что шпера не удалась. Что бюргеры зажались и ничего не выкинули. И что телевизора нам не видать. Как вдруг показалась первая куча. Она возвышалась прямо на проходе. Первое, что мы увидели, был большой телевизор. Саша ускорил шаг, боясь, что на телевизор могут быть и другие претенденты. – Саш, не суетись, – дёрнул его за руку болгарин. – У нас уже у всех телики есть. Этот твой. Мне, правда, нужен ещё один… я брату и сестре приготовил для посылки в Болгарию. Но ещё один для племяша не помешает. Но сегодня твой день. Если что… возьмёшь ты. Саша благодарно глянул на болгарина и, как мне показалось, сглотнул слюну.
Остальные, даже не смотрели на Сашу, методично копаясь в куче и выуживая из неё какие-то предметы. Я пристроилась ближе к Ленке и увидела, как она открыла большой чемодан. Поковырявшись в нём, она сказала: Лена отказалась и от посуды. А я стала выбирать тарелки и чашки разных мастей, приглядываясь, нет ли на них трещин. Отобранное я выставила рядом с телевизором, от которого не отходил Саша.
Сашка заметался, не зная, что делать. Он не мог бросить добычу, к которой я, кроме посуды, положила большую голубую никелированную миску, картинку в деревянной рамке и пучок искусственных лиан. Не мог он и донести всё это до контейнера.
Саша помчался за тачкой, а мы с дочкой остались охранять найденное. Через несколько минут к нам приблизились несколько угрюмых мужчин. Они неожиданно вынырнули из темноты, испугав меня. Cхватив дочку за руку, я дёрнулась, желая убежать, но, увидев, что пришедшие, совершенно не обращая на меня никакого внимания, возятся в разбросанных по асфальту вещах, расслабилась. Стоя в стороне, я наблюдала за чужаками, готовая в любой момент, при первом же знаке опасности, исчезнуть в ночи. Но поковырявшись в барахле и, видимо, не найдя для себя ничего подходящего, мужики собрались уходить. Вдруг один из группы, бросив прощальный взгляд в сторону перерытой кучи, увидел телевизор. Испугавшись, что у меня сейчас отнимут добычу, я, забыв о страха, плюхнулась на стоящий около меня чёрный пластиковый ящик и, обхватив руками телевизионные бока, стала приговаривать – «это уже мой телевизор, мы его взяли… уже наш…» Зубы отбивали дробь, но я знала, что эти люди от телевизора меня оторвать никогда не смогут. Хотя я твердила свои слова на русском, мужики, видимо, догадались, что я хочу сказать, и быстрым шагом направились к следующей куче.
Вскоре прибежал Саша. Он дышал, будто преодолел марафонскую дистанцию, причём без предварительной подготовки. Ничего не говоря, мы погрузили телевизор на тачку, сверху поставили сумку, в которую набили приготовленный товар и рысцой посеменили к своему жилищу.
Через полчаса мы уже выгружали добычу. Я любовно стала перетирать вновь приобретённые тарелки и картинку, замочила лиану в тазике с пенной водой. А Саша пыхтел над телевизором. Но что он с ним не делал, как ни крутил… тот никак не желал включаться. – Да, не… я останусь. Смотри, уже почти двенадцать. Ребёнок вон засыпает на ходу… и я устала. Ты уж сам жавай. Я тебе доверяю.
Саша убегал и через некоторое время возвращался с вещами. Оставлял их и убегал снова. К трём часам ночи наша комната была похожа на склад утильсырья. Саша валился с ног от усталости. Я тоже… После первой неудачи с телевизором, на который возлагались такие надежды, и который не оправдал их, муж стаскивал на всякий случай все аппараты, попадавшиеся ему, и бежал дальше, не теряя времени на осмотр технических характеристик принесённого.
Когда мы проснулись, не могли даже вскипятить чаю. Всё вокруг было заставлено телевизорами, магнитофонами, этажерками и полочками. Мы начали перебирать и сортировать принесённое. Ночью в темноте многое казалось вполне пригодным для использования, а при дневном свете стало понятно, что выкинули это всё бюргеры не зря. В результате пересмотра, на мусор в большой пластиковый жбан, стоящий около нашего контейнера, ушла добрая половина ночной добычи. Когда мы переработали мелочёвку, в комнате остались только телевизоры и два видеомагнитофона. Саша радостно сообщил, что поломанным оказался только самый большой, первый аппарат. Всё остальное, хоть и показывало не самым лучшим образом, но всё-таки худо-бедно функционировало.
– А что делать с остальным? – спросил Саша заглянувшего к нам болгарина.– Не выбрасывать же добро? Мы уставились на болгарина, не понимая, кому же можно продать найденные с барахолки вещи. Но тот, как ни в чём ни бывало, продолжал: – По-моему, шторы ночные. Тюль они давно повесили, а штор нет. И тарелку хочет. Сателлитную… – Что, и сателлитки выбрасывают? – обомлел Саша. – Выбрасывают, – буднично отозвался болгарин. – Но редко. За ними охотиться надо…
С тех пор шпера стала для нас развлечением и способом существования. Саша, устроившись на работу по белому, то есть официально, был снят с государственного обеспечения. Ну, и мы вместе с ним тоже были с него же сняты. Похарчевать на дармовых харчах мы успели совсем немного. Нам не только не дали пособия на одежду, не только перестали давать еженедельные выплаты на питание, но стали присылать счёт за проживание в железном отсеке контейнера. Получив же первую зарплату после вычетов на налоги и прочее, и заплатив триста марок за нашу каморку, мы остались почти без денег. Поэтому о том, чтобы купить шторы, картинку на стену или лишнюю чашку, не было и речи. Уж нечего говорить о таких дорогостоящих для нас вещах, как телевизор или видеомагнитофон. Поэтому пробежки по шперам стали для нас злободневным занятием. Так сказать, полезным и приятным…
|
|
|
Роман "Путь в Германию"